«Вся душа истрепалась до дыр,/да не это страшнее всего:/
зашвырнули меня в этот мир/и забыли сказать — для чего».
Ровно год назад 10 февраля ушёл из жизни поэт Леонид Иванович Барановский. Так случилось, что первые свои стихи он, коренной новгородец, напечатал в нашей газете.
Лёня с семьёй жил тогда в селе Подгощи и работал дояром на животноводческом комплексе совхоза «Прожектор». Хорошо помню день, когда наш редактор Александр Николаевич Банковский подошёл ко мне и спросил: «Татьяна, тетрадку-то со стихами видела, мужик из Подгощ принёс? Я смотрел — сильно! А тебе как?».
В то время я увлекалась поэзией и даже писала стихи сама, потому шеф и спросил моё мнение. Но я не видела ещё ни поэта, ни его произведений, тетрадь взяла наш корреспондент Оля Иванова, а она в какую-то деревню в командировку уехала. А когда вернулась, первым делом достала из ящика своего стола толстую общую тетрадь в тёмно-синей обложке. Помните, были такие, в девяносто листов, за 44 копейки?
Тетрадка в клеточку была исписана от первой до последней страницы красивым, как его называют, каллиграфическим почерком. Стихи поместились в ней густо, между строк не было пробелов. Помню, развернула я её, как гармошку, и, сунув нос, начала читать где-то с середины. Оля смотрит на меня и молчит — ни слова, ни вопроса. Ждёт, какая реакция последует.
Сначала мне было не оторваться. Потом показалось, что где-то я подобное читала. И, знаете, удивила абсолютная грамотность текстов. Стихи были настоящие, профессиональные, но главное — с первой строчки царапали что-то внутри. Да что там царапали, прожигали насквозь.
— А что за мужик-то, — спросила я, — кто он вообще такой, откуда взялся?
— Знаешь, — ответила Ольга, — он новгородец, отбывал какой-то большой срок в колонии на Севере, не так давно освободился, как-то оказался в Подгощах, работает на ферме, живёт с женой и сыновьями... Ну а стихи-то тебе как?
— Да не знаю, не верится, что это его. Может, содрал где? Ну, просто не верится, понимаешь, это же поэзия, настоящая...
...Несколько стихотворений мы опубликовали сразу, потом ещё и ещё. И вот наконец в редакцию пришёл он. Банковский завёл его в мой кабинет со словами, обращёнными к нему: «Вот, Леонид Иванович, это Татьяна, она у нас тоже, так скажем, поэт. Вам интересно будет пообщаться».
Смотрю на мужика, а он — на меня. Глаза огромные, глубокие, как две бездны. Мне жутко стало. Присел, разговорились. Там у него за плечами жизнь осталась, нам и не снилось. Любовь, кровь, лагеря... А в стихах — мудрость и доброта необыкновенная. Ну, не верится, что этот длинный, смущённый какой-то человек, да с такими глазищами, мог причинить кому-то зло...
Лёня, а скоро мы так и стали его звать, рассказывал, как научился читать в четыре с половиной года. Сам, никто его не заставлял и не учил. Он сидел на полу в кухне с газетой, когда мама что-то готовила, и складывал буквы, которые уже знал, в слова. И первые два самостоятельно сложенных были «Новгородская правда». А первой книгой, по которой читать учился, — отцовская «История КПСС». Потом чтение занимало и дни, и ночи.
Врождённая грамотность, врождённый ум, талант... Талантище! Ведь школу-то Лёнька окончил только в лагере, и то с какой-то там не первой попытки. Но он выучился по книгам, а это что-то значит. Когда жил в Подгощах, поехал поступать в Московский литературный институт. И его, прочтя стихи, сразу приняли. Леонид даже на нескольких сессиях побывал. Помню, рассказывал, как он с какими-то известными поэтами и писателями впервые в жизни «жрал чёрную икру ложками из литровой банки». Он умел очень искренне всему удивляться и радовался, и грустил, как ребёнок. Наверное, он до конца дней так и остался большим мальчиком, страдающим, ищущим смыслы: смысл жизни, творчества, любви.
Лёня всё время в кого-то влюблялся, ему нужен был постоянный источник вдохновения, но главной его женщиной была и осталась всё-таки та единственная — его жена.
Литинститут он так и не окончил, началась перестройка, и пошло-поехало. Из Подгощ они с семьёй перебрались в Новгород, началась другая жизнь, в которой поэзия занимала главенствующие позиции. И вот земная жизнь Леонида Барановского завершилась. Брат его Николай сказал, что последние месяцы Лёня практически не выходил из дома, болел сильно — болячек-то накопилось уйма, и телесных, и душевных. Но он не умер, он остался в стихах. Почитайте их: нежные, душераздирающие, философские, провидческие. Помяните нашего Лёньку, кто его помнит, сегодня — годовщина его ухода.
«Спи, мой хороший, — пишет женщина с красивым именем Лада из Новосибирска. Наверное, они общались через Интернет, наверное, она тоже поэтесса. — Молитесь, кто умеет, пожалуйста. Он был поэт по жизни, каких мало».
Татьяна КОЗЛОВСКАЯ
