Сравнительно недавно, с 1991 года, в России отмечается скорбная дата — 30 октября. Она посвящена памяти ни в чём не повинных людей, подвергшихся политическим репрессиям. В марёвском музее краеведения прошло поминальное мероприятие, подготовленное сотрудниками музея — Любовью Зимичевой и Мариной Смирновой.
Они напомнили собравшимся о трагическом времени, когда власть боролась со своим народом, планировала поиск врагов, жестоко карая представителей интеллигенции, рабочих, крестьян, религиозных конфессий.
Участникам встречи был представлен документальный фильм, который невозможно смотреть без слёз — допросы, унижения, расстрелы, ссылки, лагеря. В водоворот безумия были вовлечены и дети «врагов народа», судьбы их исковерканы в самом начале жизни.
Не прошли стороной репрессии и наш район. Организаторы мероприятия назвали имеющиеся у них данные — более двух тысяч репрессированных наших земляков.
На встречу в музей пришли родные и близкие людей, на долю которых выпали трагические годы.
Выступление Эдуарда Владимировича Керро основано на рассказах отца Владимира Кузьмича, безвинно осуждённого и приговорённого к 10 годам лагерной жизни. Присутствующие — и взрослые, и школьники в безмолвной тишине слушали трагическую исповедь.
Ничего не предвещало беды. Работал трактористом в колхозе «Искра» (в него входили деревни Измайлово, Окороки, Шипулино) смышлёный двадцатилетний парнишка. Хорошо разбирался в технике, различных механизмах. Получил неплохое образование по тем временам, 4 класса. Предел поставил его отец: «Ленин сказал, что надо учиться, учиться, учиться и учиться». Добавил к ленинской формулировке четвёртое слово, вот и получилось четырёхлетнее образование. Куда уж больше, если в семье 13 детей.
В тот памятный день находился в МТС в Молвотицах. Зашёл в столовую, где и отыскал его милиционер и доставил в милицию. Там объявили, что бдительные граждане написали на него заявление о его, якобы, действиях против власти, предложили подписать признание. Закрутилась государственная машина, против которой не было никаких приёмов, кроме согласия с доносом. Держали в Молвотицах, Демянске, Старой Руссе, били, пока не признался в «подрывных действиях против советской власти». Пришлось посидеть в Крестах — знаменитой питерской тюрьме. Сформировали эшелон, и отправился «враг народа» в лагерь на Северный Урал сроком на 10 лет. Морозы сильные стояли в тот год, во время пути не разрешали топить «буржуйку», спали на голых досках. В Соликамске выгнали на улицу, ночь простояли на коленях, надо было провести переучёт контингента. Многие обморозили ноги. Умерших не хоронили в срок, просто складывали в штабеля, вечная мерзлота стала последним приютом несчастных людей. Живых гнали через вымершие деревни, где когда-то трудились крестьяне, превратившиеся в кулаков и высланные с насиженных мест.
До лагеря добрались не все. Там разместили в деревянных бараках и армейских палатках.
Работал Владимир Кузьмич на лесозаготовках. Норма на человека — 10 кубов. Помогала деревенская закалка, да и опыт подобный был, потому норму выполнял.
Безработицы в лагере не было. Попал в бригаду, где изготовляли дуги к конной упряжи, лыжи, плели лапти.
В механической мастерской ремонтировал трактора. Трудился и в кузнице, тоже опыт вольной жизни пригодился. И отец его, и дед занимались кузнечным делом. Трудолюбивый, исполнительный, обратил на себя внимание, начальство, можно сказать, ценило. Особенно после одного случая. Пришёл с фронта раненый сын начальника лагеря, надо было подогнать протез руки, что и сделал Владимир Кузьмич. Да так ладно, что механическая часть неживой руки могла действовать. И попал в списки на досрочное освобождение. Не Бог весть что, но на год срок сократили. Но и за 9 лет много перевидал и пережил. Вместе с политическими находились и «зеки», не отличавшиеся строгой моралью. Это они отбирали одежду, и без того скудную еду, оскорбляли, унижали.
Унижением было и то, что баланду наливали во что придётся: в угол чемоданов, в галоши, сапоги. Потому, работая в мастерских, Владимир Кузьмич смастерил себе и товарищам котелки.
Когда началась война, стали поступать окруженцы. Поначалу спрашивали, почему не бегут. Хотя скоро поняли — некуда, кругом вечная мерзлота. Да и местные (их называли чалдоны) получали вознаграждение опять же за доносы. Был случай, когда восстали «зеки», они в знак протеста сожгли палатку. За это их погрузили на баржу и отправили на остров, где они все и погибли от голода и холода.
Выстоял и выжил Владимир Кузьмич, благодаря трудолюбию, выносливости, тихому, спокойному характеру. Как и герой Солженицына, Иван Денисович, считал большой удачей прожитый день, в течение которого получил «пайку», не заболел, добрался на ночлег до барака, сумел согреться. Из этих малых радостей и состояла жизнь, если сохранишь её, то и обретёшь в конце концов долгожданную свободу.
Освободился в 1947 году, вернулся на родину. Жил тихо, много работал, большую часть жизни в леспромхозе. По его инициативе был открыт паркетный цех. Пригодилась природная способность к изобретательству — ремонтировал швейные и печатные машинки, ружья. Заработал пенсию — 94 рубля, награждён грамотами за труд и даже Орденом Знак почёта. Но это уже после реабилитации 1962 года. А до этого всегда был под наблюдением, даже выезжая однажды в санаторий. Дети репрессированных лишены были права получать высшее образование. К счастью, сыновья — Эдуард и Анатолий поступили и закончили институты, уже после реабилитации отца.
Трагедия в семье Керро не только с отцом, но и дед Эдуарда Кузьма Иванович подвергся репрессии, осуждён был на 15 лет. Отсидел в Караганде не весь срок, освободили, когда здоровье было окончательно подорвано, сёстры привезли больного брата в Марёво, где он доживал остатки своих лет в семье сына Владимира. Так вот всего одна российская семья заплатила богатую дань родному государству в угоду, так называемого, «большого террора» 1937–1938 годов.
Тамара Михайловна Орлова поделилась воспоминаниями о жизни своего деда Ивана Тимофеевича Кольцова. Её рассказ сопровождали слёзы, понятно — женщина, понятно — несправедливость в отношении к родному человеку. Поволноваться пришлось, что и говорить.
Её дед попал под репрессии более позднего периода Великой Отечественной войны. Перед войной Иван Тимофеевич был бригадиром животноводческой бригады колхоза «Красная Стабня», закончил ветеринарные курсы. Семья была трудолюбивая, держали большое хозяйство и в колхозе работали. На фронт не призвали, потому как Ивану Тимофеевичу было около шестидесяти лет. Во время эвакуации жителей из блокадного Ленинграда приняли в семью детишек.
Когда пришли немцы, установили свой порядок, предложив выбрать из числа жителей деревни старосту. Собравшиеся люди, как один, повернули головы в сторону бригадира, получилось — на его же беду. Против советской власти никогда не агитировал, напротив, отправлял хлеб партизанам в деревню Еськино. Бабушка рассказывала Тамаре Михайловне, что обоз уходил из Стабни в метельные дни, чтобы заметало следы.
Ну а дальше получилось по обычной схеме — после освобождения нашлись «добрые люди», по-своему расценившие деятельность Ивана Тимофеевича: жил при немцах, был старостой, значит, враг народа. Донесли...
Ворвались красноармейцы в избу, стащили с печки — отвечай! Увели деда, и никто его больше не видел. Искали, писали, потом решили, что превратился в лагерную пыль вместе с миллионами сограждан свободной страны.
Затем позднее стала известна такая версия — никуда далеко не увозили, неделю продержали в подвале церкви в Сухоногове, потом вывели за ограду и расстреляли. Известно родным примерное место захоронения. Они мечтают поставить памятник на предполагаемой могиле. Реабилитировали Ивана Тимофеевича посмертно, семье вручили Книгу памяти, где он значится. В поминальном мероприятии приняли участие внук Валерий Кольцов и правнучка Татьяна Кольцова.
Внуки репрессированного Степана Архиповича Архипова Василий Зиновьев и Елена Петрова также пришли на встречу. С гордостью рассказывали о трудолюбии своего деда, работавшего от зари до зари. В хозяйстве было четыре лошади, несколько коров, земля, которую считали кормилицей. Бабушка рассказывала, что иногда и спали по четыре часа. А были в деревне и лодыри, и пьяницы, им и невдомёк перенять «Эту привычку к труду благородную», она им как кость в горле. Схема отработанная — донос, благо писать умели.
Увели из дома Степана Архиповича и, как оказалось, навсегда. С тех пор страх поселился в сердцах родных. Дошли скупые сведения о том, что сгинул в Архангельской области.
Чувства переполняли участников встречи. Эмоциональным было выступление главы района Сергея Горкина, который поблагодарил родных, бережно хранящих память о близких. Молодёжь призвал сопереживать пострадавшим от репрессий, помнить о трагедии страны и в будущем делать всё возможное, чтобы это не повторилось.
Участники мероприятия посетили место нахождения памятного знака жертвам политических репрессий, установленного в деревне Сухоногово, возложили венки и цветы.
Скорбную дату отметили, но остались вопросы — почему такое оказалось возможным, и не где-то, а у нас, в России? Не повторится ли снова?
Есть надежда, что не повторится. На государственном уровне нет оправдания сталинским репрессиям, память о национальных трагедиях так же священна, как и память о Великой Победе.
***
По сообщению информационного центра Новгородской областной Думы, большую работу по увековечиванию памяти репрессированных граждан проводит Общество реабилитированных Новгородской области. Уже выпущены 14 томов Книги памяти и готовится к выпуску 15 книга, куда занесено свыше 60 тыс. имён жертв политических репрессий.
Валентина ГОЛУБЕВА
Фото автора
