Сами того не желая, они стали свидетелями и участниками страшных событий. Детство закончилось. Однако годы лишений и потерь, непосильного труда, голода и страха не смогли отнять у них желания жить, радоваться и любить
В свои 86 Лидия Максимовна Казакова по-прежнему, как и в молодости, здорово читает стихи. Её выступлений на торжественных мероприятиях, на ветеранских конкурсах всегда ждут. Человек с юмором, она любит пошутить и посмеяться, собраться с подругами в праздник, спеть любимую песню. Но среди разговоров, шуток в глазах нет-нет да и мелькнёт грусть. Жизнь позади долгая и трудная.
До войны её большая семья жила на Коминтерне, родители и старшие дети работали на фарфоровом заводе. Там Лида и родилась. В 41‑м ей исполнилось всего девять.
— Как узнали, что началась война, все забегали, засуетились. Всё как-то быстро происходило. Уходил на фронт старший брат Володя, прощались с ним на мостике, помню, как он весело сказал маме: «Не плачь, мать, — или грудь в крестах, или голова в кустах». Он пропал без вести. Потом ушёл и второй брат.
Воспоминания об этом времени отрывочные. Помню, как чуть не убила шальная пуля сестру Машу — просвистела над самой головой, даже платок поднялся. Как молоденькому солдатику оторвало руку, и мне, маленькой бестолковой девчонке, пришлось его как-то перевязывать.
Мама с дочками Лидой и Марусей перебралась за Волхов, потом в д. Гряды. В 1942 году семью эвакуировали в Саратовскую область. Там жили неплохо: дали дом, где сохранились запасы продуктов, даже поросёнок в подвале. Сёстры, в том числе и десятилетняя Лида, работали в колхозе. Но в 44‑м, как только узнали, что Чудово освободили от немцев, семья приняла решение вернуться домой.
— Приехали ближе к осени. Первое, что увидели, выйдя из поезда, — развалины вокзала, дальше во все стороны — пусто, лишь кое-где виднелись обгоревшие, разбитые остатки домов.
Оставив нас на станции, Маруся отправилась на стекольный завод — от кого-то узнала, что там работает Сердюкова (имя уже не помню) с Коминтерна. Её взяли на работу, и нас поселили в доме на Владимирке. До этого у немцев там стояли лошади, и все брёвна на стенах были изгрызены ими, а в коридоре вместо пола лежали доски, перекинутые через балки, — вспоминает Лидия Максимовна.
Комната была пустая, и сёстры сами таскали брёвна, доски, сооружая некое подобие мебели. Маша начала работать, а на Лиде — больная мама, которая к тому времени почти не вставала, и заботы о пропитании.
— Еду искали где могли, собирали по полям, огородам гнилую картошку, меняли вещи на продукты. Так любимую мамину гарусную салфетку Маша поменяла на котелок муки, к которой мы добавляли лебеду или опилки и пекли лепёшки. Хлеб был на вес золота. Его давали сначала только Марусе как работающей. Нам, иждивенцам, стали давать уже позже.
Маша и другие девушки, её ровесницы и моложе, разбирали завалы, убирали мусор, собирали кирпич — восстанавливали завод. Основная же их работа — заготовка дров в лесу. Пилили брёвна, на коровах и лошадях привозили их на территорию и топили «газомент» (это сооружение, как объяснила Лидия Максимовна, поддерживало температуру в стекловаренной печи). Постепенно «горячий» цех — гута, главный орган стеклозавода, начал действовать. Сюда, на помощь сестре, в любую свободную минуту бежала и Лида, которой в 1944‑м исполнилось 12. У девочки уже был опыт: во время эвакуации она трудилась в колхозе на уборке арбузов, дынь, помидоров. А в 1948‑м пятнадцатилетнюю Лиду уже взяли на постоянную работу в тот же «горячий» цех, правда, пока на четыре часа в день.
С тех пор жизнь её оказалась навсегда связана с заводом. Здесь Лидия и её ровесники трудились, отдыхали, дружили, влюблялись, играли свадьбы, растили детей. Жили обычной, мирной послевоенной жизнью. Но своё военное детство помнили и помнят всегда. И нам нужно помнить.
Татьяна ИВАНОВА
Фото автора
