Ефим с Николаем торопливо шагали по чёрному весеннему лесу к глухариному току. Стояла ещё по-зимнему морозная ночь, хотя был уже конец марта.
Николай, городской житель, давно просил Ефима — своего дальнего родственника, живущего на Новгородчине, сводить его на глухариный ток. Тот всё уклонялся по разным причинам. Но потом, будучи как-то у Николая в гостях, пообещал. Ефим – хоть и старый заядлый охотник, но относился к этой величавой, гордой птице и с жалостью, и с уважением.
Жалел за то, что их мало осталось, а уважал за силу взлета и за ту редчайшую красоту, которая присуща только этой крупной лесной птице. Даже когда и представлялась возможность стрелять по ней, он этого не делал. Вскидывал ружье, автоматически подчиняясь азарту, но затем долго рассматривал, опуская медленно ружье, её красивую шею, раскрытый в своеобразном пении клюв, красные, словно краской наведенные бровки, веером развернутый хвост. Ефим думал – сколько же одновременно тоски и радости в пении этой птицы! Тоски о том, что рядом нет подруги, что не откликается даже соперник, с которым бы в яростной схватке попробовать свои силы. Радость в том, что – нет, неправда, ответила, летит. И опять клёкот, шипение, щелканье... клёкот, шипение, щелканье, а лес отвечает покоем и тишиной – один.
И долго потом Ефим, вспугнув нечаянным движением птицу, думал – вот и этот без пары, и этот один. Не морозы, не лихая зимняя круговерть истребила их. Виноваты мы, люди, да не силой охотничьего ружья, нет.
В позапрошлом году он ходил на глухариный ток такой же мартовской ночью. К рассвету, почти выбившись из сил, уже подходил к болоту. «Никак туман лег на ток!» – подумал Ефим, приближаясь по просеке к квартальному столбу, откуда он обычно начинал выслушивать птиц.
Перед ним простиралась лесосека, чистая, как поле, на котором, словно удочки, покачивались тощенькие елочки да сосны. Еще торчали пни, говорящие о том, что осенью тут шумел сосняк. «И тут спилили!» – в сердцах выругавшись и зло сплюнув, подумал Ефим. Он постоял еще немного, как у могилы, горестно озирая в наступившем уже рассвете чернеющий вдали лес, повернулся и уныло побрел домой, теперь уже громко чавкая сапогами.
Вот и сейчас он шел впереди Николая и мысленно рассуждал: пообещал, вроде и не хвастал обилием; тяжело вздыхал – раз уж обещал сводить горожанина, то свожу. В душе теплилась надежда. Что неопытный Николай не сможет так запросто убить птицу, теперь уже редкую в наших лесах. Вон он и идёт-то – хлюпает, как по городским лужам. И это вроде бы поднимало Ефиму дух.
Наст держал слабо, под снегом выступала местами вода, чернея пятнами. Так они и шли, рассуждая, по-видимому, каждый о чём-то своём.
Еще дома Ефим предупредил Николая – по ходу не курить и не разговаривать. Николай, чувствуя профессиональное и возрастное превосходство, не возразил и теперь неукоснительно исполнял суровые ефимовы предупреждения.
Лес поредел, и дорога пошла куда-то вниз. Ефим остановился, подозвал Николая и шепотом сказал: «Пришли! Сейчас спустимся к болоту, да смотри – тихо. Болото делит напополам ручей, на противоположной стороне – его ток, пошли».
Едва начало светать, вышли на болото. Ефим остановился, вытащил бинокль и начал рассматривать что-то впереди. Николай судорожно сдернул ружье в охватившем его охотничьем азарте. Он ничего не видел, доверял лишь настороженности Ефима. Тот, опустив бинокль, с едва видимыми искорками в глазах пробурчал: «Вода... Внизу, видно, бобры плотину поставили. Не пройти».
И в то же время они отчетливо услышали на том берегу: «Ч-ф-ф, тэк-тэк-тэк!» – и оба замерли. Пел глухарь, где-то в стороне – другой, третий.
Оба обрадовались, но каждый по-своему. Николай – предвкушая удачу во встрече с глухарем. Ефим – что живы, не погибли, не улетели. И, улыбаясь, он подумал: «Не придется нам вас убивать». Он знал, что болото широкой лентой между сопками простирается в обе стороны, и мысленно усмехнулся – не обойти, везде вода.
Николай начал торопить. Попробовали, распустив сапоги, идти по воде, но скоро пришлось вернуться – глубоко. А птицы пели и пели, было слышно, как они, слетевшись, опустились на землю и начали свой брачный ритуал.
«Значит – жизнь продолжается!» – так подумал Ефим, уже открыто радуясь этому начинавшемуся дню и далекой глухариной песне. Он весело хлопнул унылого Николая по плечу, они закурили и тронулись в обратный путь, так и не закоптив стволов своих ружей.
Евгений Грушевский,
д. Андрианово, март 1988 года
