«Горя бояться – счастья не знать», - так сказал великий Гёте. Не думаю, что в 16 лет Сашенька знала это бессмертное выражение. Тем более, что в 1941 году жила она в маленькой деревне под Старой Руссой, а в цветущих лугах уже мяли цветы гусеницы фашистских танков.
Теперь, когда Александре Федоровне Маковкиной уже 90 лет, события те видятся совсем иначе. Сейчас, почти слепая, она четко видит в памяти картины лихолетья, каждой клеточкой души вновь вспоминает холод, сковавший тело на рытье снега, голод, доводивший до обморока, страх, ледяным комом сворачивавшийся вокруг сердца.
- Немцы нас погнали из-под Старой Руссы, чтобы в вагоны грузить, да в Германию на работу отправить, - Александра Федоровна промокает краешком беленького платка уголки глаз. – Старых в один вагон, молодых – в другой. Мы с Оксаной Царевой, Маней Рюхиной и Маней Тихановой вместе оказались. Вагон под Волотом в тупик загнали, состав стали формировать. А тут самолет налетел, бомбежка началась, патрульных поубивало, да многих из мирных тоже. Подругу мою Оксану осколками насмерть посекло, я и обе Мани бросились бежать. Со страху прыгнули в бузель (что-то вроде пруда), а там ондатры, вот среди этих зверьков налет и пережили.
Дело было поздней осенью, мокрые подруги побрели, куда глаза глядят. Уставшие и озябшие дошли до хутора, на котором жил Егор, все звали его Сухловским. Смелый мужик, хотя и был в возрасте солидном, с партизанами связь держал. Потому даже и не спросил, кто стучит, когда девчонки в окно едва слышно тюкнули. Впустил в дом, помог переодеться, чаем горячим напоил и дорогу к Ратицам показал. Там нашлись родные девушек и семья погибшей Оксаны.
- Мама Оксанина, тетя Паня, когда узнала о гибели дочки, так страшно кричала, что стыла у нас кровь, - Александра Федоровна признается, что в этот момент больше всего хотела оказаться рядом со своей мамой. – Маму я нашла, она нас спрятала, а утром на двух подводах нас отправили в Мяково.
…
- Вань, а ты чего сидишь тут, когда переселенцы приехали, - двоюродный брат Ивана Маковкина частенько поддразнивал скромного Ивана за его нерешительность, - и девонька там одна уж больно хороша. Да только тебе не достанется, уведут девку, а ты молчком посмотришь.
Иван ничего не ответил, но про себя решил, что если и впрямь понравится ему эта девушка, то женится на ней непременно. И поехал посмотреть. Саша тогда с мамой и отчимом жила, бойкая, трудолюбивая, веселая – как могла не понравиться. Конечно, понравилась. Иван и тянуть не стал, сразу замуж позвал.
- Как замуж? – мама всплеснула руками, - Сашенька, тебе ж шестнадцать еще только. Надо погодить, Иван, не спеши. Да и время-то страшное, какие свадьбы…
Отчим же ничего не сказал, но по всему понятно было, согласен отдать падчерицу за молодого тракториста.
- Мама меня жалела, - улыбается Александра Федоровна, - не хотела отдавать, да только Ваня так пристал, так уговаривал, что через девять месяцев и убедил моих родных. И причину-то нашел уважительную, мол, наши войска скоро придут, я в партизаны собрался, так и хочу жениться, чтоб Сашу не увели. Отдали замуж…
Привел молодую жену в дом к родителям, а у них своих детей пятеро. И уклад не такой, к которому Саша привыкла, шумно все, разгульно как-то.
- Две ночи побыли мы вместе, и обещание Ваня сдержал, - Александра Федоровна качает головой, - в партизаны ушел, осталась я: ни жена, ни вдова, ни девушка свободная. Сначала в доме у свекрови со свекром жила, а когда стало известно, что дитя у меня будет, то мама меня забрала.
…
- Тонечка родилась – чистой воды Иван, - Александра Федоровна тепло улыбается, словно видит маленькую дочку вот прямо здесь, прямо сейчас. – Голодно было, страшно вспомнить. Мы с полей мороженую картошку носили, с травой ее мешали и пекли. Желуди опять же ели, траву сушили всякую, корешки выкапывали съедобные на полях. А землю на себе пахали, одна баба запряжется в плужок, другая правит.
Страшней всего было, когда маленькая доченька вечером прижмется к маме, теплыми ручками обнимет и, глядя в глаза, просит жалобно: «Мама, дай хоть картошинку». И нечего маме доченьке дать… А хлеб, купленный на скопленные от продажи молока от коровки-спасительницы, был для маленькой Тони и вовсе любимым лакомством.
Так войну и пережили. Ваня письма писал вначале из партизанского края, потом, когда наши пришли, на фронт ушел, оттуда тоже часто писал. Все рассказывал, как хорошо они будут жить после войны, все мечтал, как увидит дочку Тонечку.
- Бог спас, вернулся Ваня живой, - она помнит этот день, как сейчас. – Приехал с родителями в нашу деревню, забирать нас с собой. Это я вроде как во второй раз за него замуж пошла.
…
Поставил Иван дом в Мякове, мать Александры нетель дала для завода хозяйства, стали своим умом жить. Вроде бы и не плохо, а только замечала Саша, что после войны Иван как надломленный стал. То рассердится без причины, то молчит днями, то недоволен всем. Да не до сантиментов, бывало, работали с утра до ночи, да свое хозяйство немалое, да детки пошли: за Тоней Лидочка, потом Миша, за ним Вера, и Коля – младшенький.
- Всяко в семейной жизни бывало, но тогда разводы не прияты были, - Александра Федоровна свою тихую женскую мудрость проговаривает, - да и замуж шли не за тем, чтобы только радоваться. В семье все должно быть пополам, горе – тоже. За работой порой света белого не видели, а деток вырастили, на ноги поставили. Это тоже любовь и счастье. Только не праздничное, а на каждый день.
…
Так сложилось, что последние годы Александра Федоровна живет в семье младшего сына Николая в деревне Хотяжа. Точнее сказать, рядом с семьей. Николай - мастеровой, все умеет, все ремесла в руках ладятся. У них с женой большое хозяйство, сад-огород. В своей усадьбе поставил для мамы маленький теплый домик, захотелось так Александре Федоровне, она покоя порой хочет. А у Коли со Светой деток тоже пятеро, Александра Федоровна считает, что это от любви, бесстрашия и умения жить на земле.
- Невестка добрая, сын хороший, внуки-правнуки замечательные, - Александра Федоровна перечисляет, словно награды перекладывает. – Только вот глаза подвели, совсем стали плохо видеть. Солнышко в окне вижу, а больше и ничего. Но по дому я сама стараюсь все сама делать, глаза не видят, а руки-то работу помнят. Вот картошку чистить трудно, до горошины счищаю, не вижу же. И еще обидно – не могу Свете с прополкой помочь, может, ей и не надо, а я бы поработала. У меня с юности на безделье терпения не было, и сейчас его нет.
…
Кто знает, в чем для каждого из нас счастье? Александра Федоровна Маковкина знает точно: чтобы мир был, чтобы все здоровы были, и чтоб люди друг друга ценили.
Виктория БАХАР
Фото автора
Опубликовано в газете 11 июля
