вспоминает своё детство жительница деревни Рямешка Любовь Ивановна Грозецкая.
В июне 1941 года маленькой Любаше ещё не было и трёх лет, так как родилась она в сентябре 38-го, а её младшему брату Юрке и того меньше - всего пара месяцев от роду. Отец сразу ушёл на фронт, а мама осталась одна с двумя малолетними детьми на руках.
Трудный выбор
Немцы подходили всё ближе к родной деревне и тогда все жители решили уйти в лес.
- Во многих семьях оставались ещё довольно крепкие старики, - вспоминает Любовь Ивановна. - Они взяли лошадей с телегами, погрузили на них всё необходимое и отправились в путь. Нам-то помочь было некому - ни отца, ни других родственников. А всё мамино добро - я с братом, да кормилица-корова.
Как сейчас помню - посадила меня мама, на чью-то телегу к заднему колесу, а сама рядом идёт. Одной рукой меня держит, а другой - полотенцем к груди привязанного братика.
Как на место приехали, так мужики начали своим семьям шалаши строить, а мы втроём сидим под ёлкой. День прошёл, второй - днём плохо, а ночью и того хуже, от комаров отбоя нет. Вот и решили одинокие женщины с детьми вернуться в свои дома. Говорят уж лучше дома в тёплом углу помереть, чем в лесу ребятишек мучить. А через некоторое время вернулись и все остальные.
Пришли мы в деревню, в то самое время когда немцы наступали, а нашим солдатам и воевать нечем - все ружья пустые. Вот тогда-то, отступая, наш отец забежал в родной дом, чтобы повидаться с нами. Смотрит на нас и плачет. «На кого же я вас оставлю», говорит, «может быть, и не увижу больше. А если дома останусь, то всё равно расстреляют, как дезертира».
Сказал - будто в воду глядел, потому что та мимолётная встреча была первой и последней в их жизни. С тех пор ни письма, ни какой другой весточки от него больше не было.
Жизнь - на волоске
Пришли немцы и в Рямешке расположился первый карательный отряд, а на фермах в Малой Уторгоши держали наших пленных.
- В деревне располагались и казармы с немецкими солдатами и вся их техника - машины, пушки, танки, - вспоминает Любовь Ивановна. - Была у них и своя амбулатория, где мне однажды нарыв вырезали.
На тяжёлый труд пригоняли пленных, но приходилось много работать и местным жителям. Наша мама стирала бельё в прачечной. Мыла тогда не было, кипятили золу, а потом долго тёрли бельё руками.
Была у немцев и своя кухня. Отправляла меня мама туда с котелочком за супом. Мне почему-то особенно гороховый запомнился. А чтобы получить кусок хлеба, приходилось собирать землянику. Наберу кружку ягод и бегу менять.
Помню, однажды играю я на дороге. И тут один немец подзывает меня к себе - «комт, комт», говорит. Достаёт маленькую зелёненькую конфетку-сосульку и мне протягивает. Я взяла её, а как только отвернулась, он так толкнул, что в канаву полетела.
Партизаны из лесу приходили в основном по ночам, - продолжает она, - но однажды они прислали к нам молоденькую девушку - лет семнадцати на вид. Сидела она с нами около месяца вроде как в няньках. Бывало, возьмёт нас с братом погулять, а сама считает, сколько в деревне немцев и техники. А вечером все данные своим передаёт.
Вскоре начала она собираться. Говорит на днях, мол, мой брат придёт и заберёт меня обратно. Ушла, а через некоторое время их повесили. В пяти километрах от нашей деревни они зашли в одну избу, чтобы попить воды. А хозяйка догадалась, кто они такие и доложила немцам. Кстати, женщина эта потом пропала куда-то.
Бывало, как только партизаны возле деревни появятся, так всех местных жителей ставили под расстрел, что бы узнать, где они прячутся и кто с ними связь поддерживает. А однажды мальчишки лет по 13-14 спрятались под мостом, так по ним огонь открыли. Один паренёк от ранений умер, а другого показательно при всём народе плётками избили. Решили, что они с партизанами связаны. А какие они партизаны, ведь ещё совсем ребятишки.
Немцы тоже разные были, другие и видели партизан, да не стреляли. Ещё и рукой махали, мол, бегите скорее. Так что люди были всякие и среди немцев, и среди своих.
Года через два карательный отряд из деревни ушёл, а на смену ему пришёл другой. Тогда всю деревню собрали и выбрали старосту. Так тот староста хуже немцев над людьми издевался. Как только война закончилась, приехали какие-то люди и его дом со всем добром спалили, а самого вместе с сыновьями увезли куда-то.
Вот и получается, что за годы оккупации боёв больших возле Рямешки не было, но издевательств от фашистов местные жители натерпелись не мало. Все натерпелись - и взрослые и дети.
Латвийское фото
Закончилась война, но людские испытания на этом не закончились. Народу предстояло пережить долгие годы разрухи, голода и нищеты.
- Носить было нечего, - вспоминает Любовь Ивановна. - За обувью мы бегали туда, где раньше наших пленных держали. После них осталось много немецких колодок с деревянной подошвой и парусиновым верхом. Принесёшь, бывало, мешок таких башмаков домой, в них пару часов по улице побегаешь, парусина от гвоздей отойдёт и всё, берёшь другие.
Вскоре в деревню начали приходить солдаты, а наш отец так и не вернулся. Как-то бежит соседка и кричит маме, «Иришка, я к тебе радостного человека веду!» Думали отец, а это мамин брат Николай из плена пришёл.
До войны вся его семья жила под Ленинградом, а когда он ушёл на фронт, жену с детьми отправили в Латвию.
И вдруг моя собеседница протягивает фотографию, на которой много маленьких ребятишек, и говорит, - вот я в Латвии в школу ходила. Найдёшь меня тут?
А я удивлённо в ответ, - когда же вы в Латвии успели побывать, ведь всю войну здесь прожили?
- Вот и слушай, - продолжает она.
Как только дядя Коля узнал, где живёт его семья, сразу написал им письмо. А они в ответ стали звать его к себе - в Латвию. Тогда он решил взять и нас с собой. Получилось так, что мама сразу не смогла с братишкой поехать, а отправила меня одну.
Как оказалось, маленькую Любашку в Латвии никто не ждал. У тётки было своих пятеро детей, а тут ещё одна малолетняя нахлебница. Разозлилась она и на третий день выгнала девочку вон. Говорит, «иди по хуторам побирайся».
- Вот где моя кара-то и наступила, - говорит моя собеседница, со слезами на глазах. - Приду на хутор, хорошо, если старики выйдут, может и дадут чего - хлебца или картошки. А если на мальчишек попадёшь, то могли и собак спустить, или палками прогнать со двора. Целый день прохожу, что дадут, тётке отнесу, а у них считай, только ночевала. Спала за печкой на сене, будто собачонка.
А однажды в канун Пасхи она и говорит, «что ты всё рядом ходишь, иди куда-нибудь подальше». Вывела меня на дорогу и направила. Километров пять я наверное прошла, вижу хутор большой с церковью и школой. Зашла в первую избу, встала на пороге, смотрю, женщина потолок моет.
Она увидела меня и спрашивает, «ты откуда?». Я и рассказала, что приехала из России к родственникам, да никому не нужна. Пожалела она меня и оставила у себя коров пасти. Тем более своих детей у неё с мужем не было, и они меня приняли хорошо.
Так семилетняя Любаша попала в семью латышских староверов. Люди эти были верующие, богобоязненные, потому часто молились и ходили в церковь. Девочке сразу выделили свою чашку, кружку, ложку, так как с чужих у них кушать не принято. Еду тоже накладывал каждый себе сам, ровно столько сколько сможет съесть. За время проведённое в этой семье, девочка даже успела немного поправиться. Правда скучала сильно по маме с братишкой.
- Ложусь спать, - вспоминает, - укроюсь одеялом с головой, плачу и приговариваю, «мамушка, ты-то с Юрушкой дома, а я-то тут». А хозяйка услышит из соседней комнаты, подойдёт ко мне, встанет на колени и шепчет, «доченька не плачь, мы ведь тебя любим и жалеем очень».
Молоко от своих коров хозяйка сдавала на молокозавод, а оттуда потом забирала творог, масло, сметану и возила продавать в Ригу. Однажды после такой поездки накупила мне вещей всяких - одежды, обуви. В общем, одела, как свою.
В Латвии я пошла и в первый класс. Коров тогда стали пасти по очереди ещё с одной русской девочкой Устиньей, которая жила у других хозяев. Она оба стада в одну смену, я в другую. Так целый год и проучилась.
Как потом оказалось, всё это время дядя Коля своей сестре писал письма, в которых говорилось, что живёт её дочка хорошо - обута, одета и даже поправилась. Правда не говорил он в них где живёт девочка. Об этом мама Любы узнала случайно, от чужих людей. Быстро продала корову и приехала в Латвию.
- Как-то прихожу я домой, - со слезами на глазах продолжает свой рассказ Любовь Ивановна, - а за столом сидит какая-то женщина с ребёнком и говорит, - «ну пойдёшь ко мне коров пасти? Заодно и с мальчиком играть будешь?». «Нет» - отвечаю, испугалась и хотела было убежать из избы. И вдруг мальчик спрашивает «Люба, ты нас не узнала, это же я, Юрка и мамка твоя?». Я бросилась к ним, обняла и долго не отпускала.
Понятно, что родственникам мы были не нужны, а вот хозяйка предлагала остаться жить у неё. Первое время ей помогать, а там глядишь, и своим хозяйством обзавелись бы, даже домик отдельный предлагала. Но мама решила вернуться обратно - в Рямешку. Говорит , что как бы там ни было, Родина - есть Родина.
(Окончание следует)
Елена ГОЛУБЕВА
Фото автора
Опубликовано в газете 8 мая
