Согласно закону Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года (с последними изменениями от 23 декабря 2003 года), политическими репрессиями признаются различные меры принуждения, в том числе выселения групп населения из мест проживания, а дети, находившиеся вместе с репрессированными по политическим мотивам родителями, — подвергшимися политическим репрессиям и подлежащим реабилитации.
Пострадали за крепкое хозяйство
Такая судьба была уготована и жительницам посёлка Парфино, родным сёстрам — Валентине Петровне Ардатовой и Нине Петровне Смирновой. Родители отца, Ардатова Петра Митрофановича, уроженца Тамбовской области, имели большой дом, крепкое хозяйство, за что и пострадали.
«Семья отца была многодетной, в основном все парни, — вспоминает Валентина Петровна. — Как выйдут братья вместе с родителем в поле — крепкие, плечистые, рослые, им любая работа нипочём. Дедушку с бабушкой никогда не видела и на родине отца не бывала. Об их жизни ничего не знаю, да и родители почти ничего не рассказывали. Могу лишь только догадываться по отдельно услышанным фразам, намекам об их нелегкой судьбе: наверное, из-за крепкого хозяйства и достатка в семье, который доставался трудом и потом, дедушку с бабушкой посчитали за кулаков. Когда настали волнительные времена и начались гонения на зажиточных крестьян, братья отца стали уезжать из Тамбовской области, пытаясь устроиться на новом месте. Папа жил с родителями, хотя имел уже свою семью, никуда не уехал и поэтому попал под «кампанию» по раскулачиванию. Уже позже я узнала, что на север вместе с родителями выслали еще три семьи из нашего села.
Уже став взрослой, я поняла, какие испытания пришлось пережить родителям. Если отец с детства жил в благополучной зажиточной семье, то мама познала бедность еще в детстве: с четырьмя братьями они остались сиротами, лишившись родительской ласки и любви, а воспитывала их соседка. Выйдя замуж, она оказалась в работящей семье Ардатовых, и казалось, что жизнь налаживается. Однако маму ждали новые испытания: семью выслали из родных мест. Отправляя семьи на выселки, и взрослых, и детей погрузили в вагоны, в которых возят скот. Каково им было покидать родные дома, обжитые, обустроенные, да и что они могли взять с собой в дорогу!
По прошествии времени родителям разрешили сменить место жительства, но запретили селиться в крупных городах. Переехав в Республику Карелия, Петрозаводск для них был «закрыт», моей родиной стал посёлок Ладва Прионежского района. Жили в домике на две семьи, отец трудился в совхозе трактористом, это было крупное хорошее хозяйство. Мама, Пелагея Тимофеевна, воспитывала детей, семья была многодетная, и такую ораву надо было обстирать, накормить, да и с хозяйством управиться: у родителей был приусадебный участок, корова. Конечно, подрастая, дети помогали по мере сил и возможностей, но нас, младших, жалели. Больше всего досталось старшей сестре Нине, на ней лежали заботы о малышах и работа по хозяйству. Родители были великие труженики: отношение к работе, основы ведения хозяйства, заложенные дедушкой, помогли вырастить нас. Мы не были богатыми, но имели одежду, еду, хотя все продукты выдавали по карточкам, росли, как и другие соседские дети. И никогда — ни словом, ни каким-то рассказом, воспоминаниями родители не упоминали при нас о годах, проведенных на выселках, о том, что они подверглись репрессиям.
В детстве, когда училась в школе, я не чувствовала со стороны одноклассников и учителей какого-то особого к себе отношения, неприязни, врагами народа нас не считали: учились вместе со всеми, если хотели, могли заниматься спортом. Окончила в Ладве школу, затем Петрозаводский торговый техникум, начала работать в Пудожском районе, а потом приехала в Парфино к старшей сестре Нине, да так здесь и осталась.
Припоминаю, что папа, живя в Карелии, ездил на свою родину посмотреть на своё село, а спустя годы случайно узнала, что дедушкин добротный дом на Тамбовщине цел, стоит до сих пор, и там располагается школа, которую в народе называют «дом Ардатова».
«Расспросила бы, да некого»
«Мы были молодыми, не интересовались прошлым близких, да и не принято тогда было что-то расспрашивать, если взрослые не рассказывают сами, — сожалеет Нина Петровна Смирнова. — Казалось, что родители будут вечными, а они большой груз пережитого несли на плечах, стараясь нас оградить от всех неприятностей, связанных с их вынужденным положением. И расспросила бы сейчас их о прошлом, да ответить некому, все они ушли в невозвратное.
Я была старшей в семье, детей семеро. Родилась в Республике Карелия, в Медвежьегорском районе, а потом семья переехала в поселок Ладва. Когда началась Великая Отечественная война, мне было шесть лет. Помню, что одну часть поселка занимали финны, и нам нельзя было туда ходить, а когда они отступали, то уезжали на мотоциклах.
Наш папа не участвовал в боевых действиях, я удивлялась: почему в других семьях мужчины воюют, а он дома. Нам объясняли, что отец — хороший специалист, тракторист, сеять хлеб и работать в совхозе тоже кто-то должен. Теперь я думаю, что его не призывали в армию, потому что знали его историю, наверное, считали неблагонадежным.
Родители были тружениками. Несмотря на то, что в семье было много детей, и маме хватало забот по дому, она ходила в совхоз доить коров, чтобы заработать дополнительную копеечку для семьи. Как она все успевала: справлялась с домашним хозяйством, помогала отцу в заготовке дров, а по вечерам еще пряла пряжу и вязала. Нас с малолетства приучали к труду: я нянчилась с младшими братьями и сестрами, работала на огороде. Помню, на участке были очень длинные картофельные борозды: на улице жара, а я окучиваю картошку тяпкой, голову поднимешь, а края гряды не видно. Развлекаться было некогда. Правда, ходили на школьные вечера, но на танцы родители нас не пускали. Напротив нашего дома находилась школа механизации, где проходили вечера под гармошку, куда родители иногда разрешали сходить и послушать музыку.
Они не были чересчур строгими, не помню, чтобы нас наказывали, обижали, но в семье был порядок, уют и относительный достаток. Уже позже, став взрослыми и получив статус пострадавших от политических репрессий, смогла с помощью догадок выстроить ход событий, которые пришлось преодолеть семье.
Конечно, мечтала о красивых платьях, особенно из штапеля, который считался в то время дорогой тканью: в классе одна девочка очень хорошо одевалась — ее мама работала поваром и могла себе позволить наряды для дочери. Когда родители стали жить побогаче, если так можно выразиться, моя мечта осуществилась, и это было большой радостью.
Родители нас любили, баловали, как могли, трудились, чтобы мы не чувствовали себя обделенными, были сыты. Мы благодарны им: вырастили, дали образование — я окончила Сортавальский сельхозтехникум, помогали материально. Никогда не навязывали своего мнения и пытались понять нас. Когда после окончания восьмилетки я выбирала, кем быть, где учиться, мама очень хотела, чтобы я стала медицинским работником: ей нравилась эта профессия. Но у меня не было желания учиться медицине, и я выбрала профессию агронома. Мама не настаивала на своем мнении и приняла мой выбор».
30 октября в России отмечается День памяти жертв политических репрессий. Этот день должен был бы быть днем всеобщего траура, потому что страна пережила национальную трагедию. Нравственные и физические мучения коснулись не только самих репрессированных, но и их родных и близких — отцов, матерей, жен, детей. Пётр Митрофанович и Пелагея Тимофеевна Ардатовы, вынужденные когда-то покинуть родные места, обустроенный дом, сменить налаженный быт на суровый северный климат, где надо было жизнь начинать заново, старались уберечь своих детей от всех невзгод и неприятностей. Прошедшие через испытания репрессиями, не обласканные судьбой, они желали лучшей доли своим детям и постарались для этого сделать все возможное и зависящее от них.
Светлана НИКОЛАЕВА
На снимках: «Что довелось пережить родителям, я могу только догадываться», — рассуждает Валентина Петровна;
Пелагея Тимофеевна и Петр Митрофанович Ардатовы;
с фотографий из семейного альбома Нины Петровны смотрят дорогие сердцу люди.
Фото автора и из семейного архива Нины Петровны Смирновой
