За свои 90 лет Прасковья Григорьевна Полушина пережила столько, что хватило бы сразу на несколько людских жизней
Едва редакционная машина подъехала к большому добротному дому в деревне Сергово, как распахнулась входная дверь и на пороге появилась сама хозяйка. С палочкой в руке, но вполне бодрая и крепкая для своих лет женщина, приветливо пригласила в дом и посетовала, что не успела к нашему приезду испечь пирог с яблоками из своего сада. И, действительно, на кухне витали ароматы свежего теста и нарезанной антоновки, которой, по словам собеседницы, уродилось в этом году немерено. Бросилась в глаза и идеальная чистота в доме, поддерживает которую пенсионерка самостоятельно. А следующее признание Прасковьи Григорьевны и вовсе стало большим сюрпризом. Она заявила, что выписывает нашу районную газету «Звезда» аж с 1944 года! Так незаметно наш разговор и перешел к тем давним, военным годам, услышать рассказ о которых, собственно говоря, и было целью моей командировки.
Где родился, там и пригодился
Война, голод, коллективизация, репрессии – двадцатый век был «богат» на события, которые порой заставляли целые семьи сниматься с насиженных мест и вдали от родных городов и деревень заново пытаться построить свою жизнь. Но моей собеседнице Прасковье Полушиной в этом плане повезло, она появилась на свет в далеком 1925 году в деревне Сергово и недавно здесь же, спустя 90 лет, отпраздновала свой юбилей. Несмотря на возраст, она хорошо помнит каждый год своей жизни и охотно делится воспоминаниями:
– Я в семье средняя из детей была, мать и отец крестьянским трудом занимались, а нас помогала нянчить тетя отца, которая жила с вместе с нами. Жили на так называемом хуторе, 42 дома там стояло, 246 человек – это я однажды, когда ночью не спалось, сосчитала, всех бывших соседей вспомнила. В довоенные годы в Сергове много пожаров было, в 1928 году 114 домов сразу сгорело. Да к тому же по весне деревню постоянно затапливало. Вот и решились как-то несколько семей в отдалении, на возвышенности, новые дома построить – так хутор и получился. Папа, Григорий Михайлович, был участником первой мировой войны, запомнилось, что он ее империалистической всегда называл. Знаю, что служил он в Выборгском полку, который стоял в Финляндии, потом был в Польше, там был ранен и вернулся с фронта инвалидом. При случае он свободно разговаривал на финском, объяснялся на польском, жаль умер рано, в 1945 году, так и не пожив в мирное время, 60-ти не было еще.
Саму Прасковью война застала совсем еще девчонкой. Она только что получила школьный аттестат, вступила в комсомол и не могла думать ни о чем другом, кроме как о комсомольском билете и поступлении в медицинское училище, открывшееся в Новгороде. На 24 июня и была намечена та заветная поездка в город, которой не суждено было сбыться – накануне громкоговоритель на столбе сообщил, что началась война. А 14 августа в деревню пришли немцы. Прасковья Григорьевна рассказала, что к их приходу готовились как могли:
– Мы, девчонки, все платочками повязались и попрятались кто куда. Я в подвале между бочек с соленьями сидела, пока взрослые не разрешили выйти. Оказывается, в деревне нашелся бывший солдат со знанием немецкого и попытался наладить с ними контакт и разузнать о намерениях. Сначала те вели себя сравнительно миролюбиво, но в 1942-м их поведение резко изменилось. В один из дней они построили на улице всю молодежь возрастом лет от 14 до 30, некоторых выгнали из домов целыми семьями и отправили в Германию. А на следующий год, когда наши войска огрызаться на фронтах стали, угоняли уже всех. Мы уезжали одними из последних, уже в октябре 1943-го. Велено было запрячь лошадей и взять с собой только самые необходимые вещи. У меня главной ценностью был дневник, который я всю войну вела, жаль сгорел в 50-х во время пожара. Папа из-за этого дневника переживал, боялся, что немцы найдут и прочитают. Мы погрузили на телегу маму, больную туберкулезом, попрощались взглядом с деревней и со своим домом и отправились в составе большого обоза.
Неудавшийся побег
Как вспоминает Прасковья Григорьевна, ехали долго, через несколько притихших деревень. Врезалось в память название одной – Корпово. Когда стемнело, предстоял ночлег, тогда отец и скомандовал: отстать от обоза и бежать! Как на это решились с умирающей мамой, моя собеседница до сих пор не может понять. Холод, вокруг ни души, но другого выхода у семьи не было. Несколько раз останавливались на ночлег в пустых домах, пробираясь в направлении Новой Мельницы, ночью в районе Воробейки переехали дорогу и измученные остановились в крайнем доме одной из деревень. Но через минуту стало ясно, что здесь немцы. Первым в избу зашел полицай, оказавшийся украинцем. Он по-доброму отнесся к семье, не выдал фашистам, хотя и понял, как именно они здесь оказались. Но комендатуры избежать не удалось. А дальше события развивались стремительно – маме Прасковьи повесили на шею бирку с фамилией и велели везти её в Григорово на железнодорожную станцию, откуда состав отправлялся в один из госпиталей. Женщина вспоминает, как тяжело им было выполнить этот приказ, все понимали, что встретиться им уже будет не суждено.
– Сестренку, которой тогда лет восемь было, пришлось оставить одну, а мы поехали. Помню, когда сажали маму в вагон, в нем было много раненых немцев. Увидев нас, они залопотали по-своему, возмущаясь. Но я, вспомнив выученные еще в школе слова, смогла объяснить, что это моя мама, и они поутихли. А у нас вскоре отобрали и лошадей, и вещи, и пешком погнали в Порхов, где в бывших солдатских казармах был обустроен лагерь. Там в трех больших зданиях собирали людей со всей округи для дальнейшей отправки в Германию. Это был настоящий концлагерь – с колючей проволокой по периметру, с собаками и сторожевыми вышками с автоматчиками. И мины вокруг. Отсюда было уже не убежать.
Три месяца они вместе с такими же сельчанами кормили вшей, питаясь одной баландой. Так настал 1944 год. Одна надежда была на нашу армию, которая в то время быстро продвигалась, освобождая занятые фашистами города и села. И, наконец, в феврале ворота лагеря распахнулись. И одновременно раздались взрывы – немцы не хотели просто так оставлять свои позиции. Спаслись только те, кто успел быстро добежать до леса, были среди них десятка три жителей Сергова и Прасковья с семьей. Отец из-за старых ранений идти не мог и они спрятались в полуразрушенном блиндаже, больше похожим на простую яму. Две холодные ночи изможденные люди провели там на корточках, а потом услышали гул, разговоры и поняли, что пришли свои.
У Прасковьи Григорьевны до сих пор в глазах стоит страшная картина, которую они увидели, люди, выползающие из леса навстречу Красной Армии, разрушенные деревни и деревенские избы, сожженные вместе с их жителями:
– В одном из домов человек тридцать заперли и сожгли. Везде на трупы натыкались. Один случай не забуду никогда: лежали на дороге мертвые мужчина и женщина, на ней крест на цепочке. Одна из серговских снять его захотела, но отец заругался и не позволил. А нам солдаты санки выдали, чтобы до Порхова добраться. Вот я и везла – то сестренку, то отца. Потом уже на машины посадили – и в Сергово. Там увидели, что дом наш полностью сгорел. Поселились у родственников, а через несколько дней мне и соседке принесли повестки из военкомата.
На минном поле
До Новгорода из Сергова в те годы добирались преимущественно пешком, дорога занимала четыре-пять часов. Отправились девушки в пеший путь и сейчас. Как оказалось, отныне им предстояло стать минерами. Группа из 13 девчонок обосновалась в Знаменском соборе, там же и обучались минному делу под командованием старшего лейтенанта. И уже через пару недель началась совсем не девичья работа, самый первый день которой был омрачен трагедией:
– Мы пришли с подружкой и узнали, что накануне наша знакомая из Шимска Маша Клаус на Малом Волховце подорвалась. Из мины, запутавшейся в траве, она случайно выдернула чеку, успела скомандовать подругам: «Ложись!», а сама погибла. Такая молодая, симпатичная была. На ее место нас и отправили. Там, у Малого Волховца, много мин и снарядов неразорвавшихся было. Потом территорию Трубичинского сельсовета разминировали, Стипенку – все окрестности нами были обхожены, оползаны. Страшно ли было? Да каждый день смерти в лицо смотрели. Настоящим подарком стало задание разминировать родное Сергово, целый месяц удалось дома пожить.
Все обнаруженные снаряды молоденькие минерши складировали в пустом доме. Часто находили и оружие: автоматы, пистолеты, винтовки, из которых в свободное время стреляли по бутылкам. Но через месяц поступило новое задание – разминирование Рогавки, до которой опять же предстояло добираться пешком. В путь отправились девять девчонок, трое молодых солдат и подрывник-наставник. Главной задачей был мост через Кересть, где обезвреживали магнитные мины. Вся местность была буквально нашпигована снарядами, только вокруг деревни Гузи, где юные минерши жили в бараках, было три огромных минных поля, так что и здесь пришлось задержаться на месяц. Больше всего было противотанковых мин, но самыми страшными были те, что с тремя взрывателями. Любое неосторожное движение – и можно было взлететь на воздух. Но и здесь Господь Бог сберег героиню моего рассказа и в конце лета 1944-го она вернулась в Сергово к мирной жизни. Наконец-то получила на руки комсомольский билет и заступила на должность секретаря Серговского сельсовета. Смышленая девушка быстро обучилась новым обязанностям, потихоньку в родные места возвращались люди, вместе с этим прибавлялось и работы:
– Сейчас нынешнему поколению и не представить, как мы тогда пешком проходили за день десятки километров, и в дождь, и в снег, по бездорожью. Люди нуждались в помощи, хотелось быстрее восстановить разрушенные фашистами дома, хозяйства, так что о себе и не думали, не жаловались на трудности. Я твердо знала, что никуда не уеду со своей малой родины, поэтому так и отработала долгие годы в сельсовете, а потом в госстрахе.
О периоде работы минершей в трудовой книжке Прасковьи Григорьевны напоминает запись с указанием даты и припиской «Записано со слов». Справку же, выданную позднее в ОСАВИАХИМе, в сельсовете благополучно потеряли, запись в трудовой не исправили, так что участником войны, к которым приравняли минеров, Прасковья Григорьевна официально так и не стала. Как она призналась сама, сначала было немного обидно, а потом и это прошло, ведь несмотря на отсутствие корочек, память до сих пор бережно хранит каждый день и каждый час пережитой войны. И в любой праздник, будь то День победы, День освобождения Новгорода или День родной деревни Сергово, приходит ощущение того, что во всем этом есть и ее заслуга.
Светлана ДУБОВИЦКАЯ
Фото автора
