В прошлом номере мы познакомили вас с воспоминаниями Петра Андреевича Колесникова – советского российского историка, археографа, педагога, которому принадлежат труды по социально-экономической истории XV–XX веков, истории культуры, краеведению, генеалогии. Продолжат их заметки о его «маловишерском» периоде жизни (орфография автора).
В 1932 году я получил назначение заведовать Полищенской сельской кустовой начальной образцовой школой, через несколько месяцев преобразованной в ШКМ (школу колхозной молодёжи). Оправданием моей дерзости взяться за столь трудное дело было не только давнее желание стать учителем, но и приличное знание истории и теории педагогики. К тому времени были прочитаны произведения Песталоцци, Коменского, Руссо, Ушинского, Льва Толстого. К тому же в те годы вводилось всеобщее начальное образование, потребовавшее большого пополнения школ учительскими кадрами, даже за счёт не имеющих специального педагогического образования.
Преобладающим населением большой деревни Полище были двух толков старообрядцы, имевшие церковь и значительную библиотеку рукописных и старопечатных книг дониконовской реформы XVII века. Отношение к вводимому всеобучу было отрицательным, план приёма в школы срывался. Знакомство с религиозными организациями на Кубани помогло и здесь. Прежде всего я проявил искренний интерес к до того времени не встреченным мною представителям этого религиозного течения, к их обычаям, сути разногласий с официальной церковью. На квартире жил у старообрядцев, допускавших бытовое общение с людьми других верований. Почувствовав ответное доброжелательное ко мне отношение, испросил согласия собраться и послушать о школе. Разговор был трудный. Начался издалека. С истории этой общины, с выяснения древности фамилий старообрядческих семей. Затем перешли на школьную тему.
– Это хорошо, что ты, учитель, не смеёшься над нашей верой. А дай тебе детей, ты их в непотребные и противные нашим обычаям игры вовлечёшь, стричь заставишь.
– Но они будут грамотными.
– Они все и без школы обучены чтению старых дониконовских книг, которых и тебе не дано прочесть.
– Почему же. Прочитаю не только печатную, но и рукописную книгу.
– Не поверим! Нет, ты, учитель, неправду говоришь. Вот теперь уж детей к тебе в школу не отпустим.
Собрание чуть было не сорвалось. Выручил один старик.
– А может, проверим. Дадим ему книгу, пусть здесь же и прочитает.
– Так опоганит же книгу, в руки давать нельзя.
– Пусть кто-нибудь откроет книгу, а он, не прикасаясь к ней, прочитает.
Принесли книгу, старопечатную. Положили на столик, открыли.
Подвели меня, предупредили, чтобы не прикасался к ней. Двое стояли около меня. Остальные молча ждали. В своё время в Ейске я пел в церковном хоре и даже был чтецом в период между заутреней и обедней. Старушкам нравилось громкое и выразительное чтение белобрысенького подростка... И здесь прочитал довольно сносно, что вызвало явное удивление. Пришлось рассказать о себе, о моём знании Библии. Старики стали говорить о протопопе Аввакуме и боярыне Морозовой... В общем, после этого необычного разговора в школу пришли ученики.
Преобразование начальной школы в ШКМ имело целью приобщить детей к коллективной трудовой деятельности, к жизни и работе в колхозе. При школе имелось приличное хозяйство со своим полем, пара лошадей, две дойные коровы, несколько свиней. Агроном колхоза заинтересованно помогал школе наладить производственный труд. Не вдаваясь в оценку коллективизации, совершённой в форме раскрестьянивания, ради правды скажу, что у учителей был период эйфории, веры в прекрасное будущее. Учителя стремились и вести себя, как нам казалось, по-коммунистически. 1932–1933 годы были голодными. При всей скудности питания мы, учителя, считали безнравственным, преступным даже дежурящему по ШКМ питаться из котла учащихся. В нашем коллективе был татарин. Он покупал молодую лошадь, забивал её и готовил вполне съедобные кушанья в духе татарского поварского искусства.
В начале 1933 года меня избрали председателем райкома союза учителей. Я решил объединить все школы района. Вводилось всеобщее начальное образование. Большинство зданий – бывшие «кулацкие» избы. Вспоминается курьёзный случай. Захожу в школьную избу. Дети решают задачки и выполняют упражнения по русскому языку. Учитель в валенках лежал на русской печке. При моём появлении начал спускаться, оправдываясь тем, что ноги ноют. По расписанию в IV классе должна быть география, но ученики занимались арифметикой.
– Почему изменено расписание?
– Извините, но я и сам плохо разбираюсь в этой науке. А чтение и арифметику дети осваивают хорошо.
Осенью этого же года я оказался председателем райкома учительского союза, но уже в Устюженском районе, тогда входящем в Ленинградскую область. И здесь начал со знакомства со школами, одна из которых располагалась в бывшем монастыре. Начал преподавать историю в VII классе Устюженской ШКМ. Учебников не было. Познания самого учителя довольно скромные. Однако мои ученики тех лет утверждают, что уроки истории были интересны, особенно по теме «Эпоха Возрождения». Да я и сам «влюбился» в эпоху и в ущерб другим темам потратил на неё почти всё полугодие.
Готовясь к урокам, забирался в обычно закрытую для всех большую комнату, буквально заваленную книгами. Они лежали и стояли на полках прямо от пола до потолка. Книги были на русском и европейских языках, щедро иллюстрированные, в позолоченных переплётах, собранные из библиотек дворянских усадеб Батюшковых, Неклюевых, Ушаковых и многих других. Отобрав по теме урока несколько книг, я готовился по этим книгам. Во всяком случае, знание немецкого и французского позволили прочитать подписи под иллюстрациями. На уроке, после вступительного слова, я раздавал книги ученикам, которые с интересом листали, рассматривали их. Услышанное от учителя и увиденное в книгах обсуждали, что-то рисовали, даже писали сочинения.
