Почти тридцать лет она регистрировала браки, а на свадьбах не гуляла, даже на своей.
По дороге в деревню Углы есть поворот на сельское кладбище, а на той дороге, что всех рано или поздно приведёт к последнему приюту, среди некошеных лугов стоит одинокая сосна. Вцепившись натруженными корнями в тяжёлую почву, она наклонила ствол и крону к югу, в сторону тепла. С северной, холодной стороны веток, считай, нет, один ствол цвета окалины. Что им делать, веткам-то, с той стороны, с которой ветра продувают мозолистое тело дерева насквозь и ледяные ливни хлещут по нему, как плетью. Крона тянется к теплу и свету, к юго-востоку, к восходящему солнышку — этим и жива. Собственно говоря, как и все мы в этом суровом мире. Сосны — как люди.
Если въезжаешь в Углы со стороны Солоницка, чтобы найти дом Людмилы Масловой, надо свернуть направо и по Центральной улице доехать до края деревни. Там он и есть, зелёный, так глядеть — справный, а вообще — довоенный.
— Хоть мне и было четыре года всего, как война началась, — вспоминает Людмила Михайловна, — а я помню, вот в той комнате жили немцы. Один был, наверное, хирургом или просто доктором. Он мне ногу вернул, помяни, Господи, теперь его уж точно в живых нет. Если бы не тот немец, неизвестно, без ноги я осталась бы или вообще того... Катались мы с ребятами с горы на санях, ну, обычные такие деревенские дровни, тяжёлые. Садились мы на них скопом и летели. А в тот раз, как получилось, не помню, у меня нога под эти сани попала. И перелом был серьёзный, оскольчатый — мама говорила. Немец-доктор ногу мою осмотрел, что-то с ней поделал, гипс наложил. И потом они как-то сразу от нас съехали, бабушка гипс снимала. Ничего, срослись кости, только с возрастом эта нога побаливать стала. Вот ещё запомнила я, этот немец говорил примерно так: «Ваши мамки плачут, и наши плачут. Никому не нужна война». С тех пор я знаю, люди во всяком народе есть разные, и среди фашистов не все сволочи были, хотя про фашизм я узнала позже, это совсем другое. Тогда они были просто немцами.
Те дни, когда началась война, я помню смутно, маленькая ведь была совсем. Но один из них прямо впечатался в память. Собрался обоз. Лошади, бабы с ребятишками и тюками на телегах, овцы, козы рядом бегут. У нашего колодца был последний водопой. Налетели самолёты, и посыпался с них свинец. Первую лошадь сразу насмерть убило, и женщину с воза снесло. И наступили паника и хаос, и все куда-то уехали... Но не вернулся в деревню никто. Наша улица как-то уцелела в войну, а на той, где сельсовет, семь домов осталось всего.
Стоит этот самый, уцелевший во время оккупации дом Масловой, на окраине Углов. Сени с лесенкой в несколько ступенек, дверь во двор и дверь в кухню. Из кухни в большую переднюю комнату и ещё в одну поменьше — в некоторых деревнях называемую чуланом — дверей не навешивали, их занавешивали матерчатыми шторами — лишняя к Пасхе стирка. Их и сейчас нет — откуда взяться.
Мать растила четырёх дочерей одна. Людкиного папку лошадь убила. Что-то случилось с седлом, он упал с него, а ногами повис на стременах, и всё, и конец пришёл.
У мамы было две дочки от одного отца, две — от другого. Тот другой уехал на родину, звал жену с собой, но она не согласилась: не слишком, видно, порядочный мужик был — с такими от родной земли опасно отрываться. Уж как справилась мать с девчонками с той жизнью, понять сложно, но не она одна была такая, миллионы женщин война обидела.
Работала дояркой в колхозе, а хозяйство на дочерях держалось. Старшие нянчились и оберегали младших, те нехитрую одёжу за ними донашивали. Кто жил, тот знает.
В 44‑м, когда Люде исполнилось семь лет и район освободили от захватчиков, в Углах открыли школу, и девочка пошла в первый класс. Всего в их деревне было четыре класса, а школа располагалась в трёх уцелевших избах, которые были покрепче. Много всё-таки ребятишек обитало в те времена в российских деревнях, даже после войны.
— С пятого по седьмой класс мы ходили в школу в Подгощи, — рассказывает Людмила Михайловна, — далеко, но ничего, к знаниям все стремились. А с восьмого по десятый надо было учиться в Шимске. Меня мамка не пустила, сказала, чтобы работать шла в колхоз. Так я два года пропустила. А что в колхозе-то? Тогда ведь ничего за труд не платили, надо было образование получать, и мне очень этого хотелось. Пошла я опять в школу. В Шимск ходили опять пешком, через Шелонь на пароме перебирались — мост построили, кода я десятый класс заканчивала в двадцать лет. А то, бывало, на лодке часто плавали. Помню: темень, электричества не было, ориентиров никаких, то в Красный Двор заплывём, то ещё куда... А учились в две смены, никто и не считался с тем, что мы не из ближней деревни. И ещё такой случай помнится. В девятом классе меня чуть не исключили из школы. Приглашает меня директор и говорит: «Вы отчислены за неуплату». Тогда за учёбу надо было платить 150 рублей в год. А откуда у нашей мамы такие деньги? И решила я пойти в роно. Я знала, что отдел находится в здании на берегу Шелони — оно и сейчас стоит старое по правую руку от моста. В те годы в этом доме все организации размещались. И вот захожу в кабинет к Евстигнееву Михаилу Георгиевичу. Говорю, что меня за неуплату исключают из школы. Плачу, а сапожонки на ногах грязные, в глине все. Он посмотрел и сказал, чтоб шла на речку и сапоги вымыла. Поплелась со слезами, намыла обувь и лицо тоже, опять в кабинет захожу. Говорю: «У мамы денег нет, а я учиться хочу». И Михаил Георгиевич ничего больше не спросил, а просто сказал: «Ну, хочешь, так иди и учись». Вот так я и получила среднее образование.
В те годы это было круто. Противное словечко «круто» тут уместно, потому что девушка выкрутилась из безвыходности, порождённой российской бедностью. Выкрутилась сама, без чьей-либо помощи. Хотя, наверное, Бог помог. В Него тогда мало кто верил — атеистическое воспитание, но во все времена каждый человек рождается с чувством Бога и молится, и просит защиты и помощи, даже сам того не сознавая. А Он слышит молящегося. Теперь она это понимает.
В 50‑е в деревне мало было таких, кому удалось окончить десятилетку. Девчонки шли работать в доярки или в полеводство, мальчишки — в трактористы. А её, как одну из всего двух девочек в Углах, грамотную, пригласили сразу после школы на работу в сельский клуб. Она умная от природы, а особого образования для клубной работы тогда и не требовалось. Нести культуру в массы — что тут сложного, если она, культура, в тебе самом имеется.
Телегу ящиков из Панютина привезут с киноплёнкой — тогда передвижка работала, и все — в кино. Ребятишки в повалуху на полу впереди зрительного зала, взрослые в большинстве со своими скамейками, стульями смотрят фильм. Любили индийское кино, ярко раскрашенное, наполненное музыкой жалостливое кино о любви и печали, мелодрама с хорошим концом. Нигде в мире, поди, так не любили его, как в нашей неяркой местности.
И ещё ставили спектакли. Большей частью пьесы Чехова или Островского. Ставили «Грозу», Катерину в которой играла здешняя красавица Антонина Сидорова.
— У неё как раз в жизни случилась драма — с мужем разводилась, — вспоминает Людмила Михайловна, — и как она играла! Публика — в слезах.
Тогда все стремились на сцену. Может, народу хотелось прожить на ней много разных жизней, чтобы своя становилась ярче? Играли доярки, свинарки, медики, учителя, дети и старики.
— Деду Воронову было под девяносто уже, а он играл и роли учил. Однажды пошёл перед репетицией в баню и там умер. Председателем нашего колхоза «Вперёд» был тоже Воронов, только другой, Виктор Фёдорович. И он играл. Декорации из Медведя привозили, колхоз для этого машину выделял или трактор с телегой...
В 60‑м вышла замуж за морячка. Говорит, мечтала о моряке — форма красивая у них, фуражки, бескозырки, всё такое. Но Александр был так себе моряк, со службы только пришёл, а так — деревня. Расписали их в сельсовете, а свадьбы не было никакой, так, «маленькую» распили в сельсовете же за праздник. А потом её пригласили на работу инструктором в райком комсомола. Тоже нехитрое дело — по деревням бегать. В 67‑м избрали секретарём Краснодворского сельского совета, а само учреждение находилось в Углах. Через девять лет вышла на пенсию Таисия Ивановна Воронова, и её, Маслову, избрали председателем. В общей сложности проработала она там 27 лет: секретарём и председателем, а на пенсии уже — специалистом.
Советская власть в деревне выполняла все основные функции, и на неё равнялись и молились, как на икону. Что можно было любому другому смертному, представителю власти было нельзя. Как, впрочем, и учителю. Это была такая нравственная доля сельской интеллигенции. Потому Людмиле приходилось блюсти себя во всём. Не слишком счастливой вышла личная жизнь, но семью она хранила и терпела всё, что приходилось терпеть другим деревенским женщинам.
— Сколько браков зарегистрировала, не помню, но много, каждую субботу свадьбы играли. Детей по одному тогда не рожали, а по трое и больше. У одной только Нины Занкиной троих сыновей женила: Александра, Евгения и Николая. Зал у нас красиво украшался для торжества, всё проходило, как хороший спектакль. А на свадьбах я никогда не гуляла, как-то не до того было. Работа, две дочки, хозяйство... Вот ты много в жизни поездила по разным местам, много людей повидала, — говорит она, прищурившись. — Скажи, много ли счастливых людей встретила?
—Что тут сказать... Много. Например, вы.
— Ну, какое моё счастье. Детство бедное, юность трудная. Работа, хозяйство — только и видела в судьбе. Одна дочь рано ушла из жизни, у второй не всё ладится, муж умер. Если только внуки радуют, правнука к юбилею вот подарили. А так живу одна, с одной курицей во дворе, собакой да двумя котами.
Мохнатая собачонка Юлька крутится возле ног, валяется в траве и просит ласки. К ней забежал друг, соседский, тоже мохнатый, пёс. К рыженькой курочке пробралась через дырку в заборе подружка, такая же пёстренькая. За двором огород огромный, с овощами, картошкой, яблонями и сливами и с цветами. Высокая статная женщина и в свои солидные годы всё так же стройна и хороша. Это счастье на самом деле, столько прожить и пережить, так выглядеть и быть уважаемым человеком. А о возрасте лучше меня написала другая дама. Американская, но сказала всё правильно. Об этом — на 7‑й странице.
Татьяна КОЗЛОВСКАЯ
Фото автора
